rus

К. Галушко. Историческая политика России как инструмент «гибридной войны»


Статьи Галушко Кирилл

О роли истории в военно-политических позиционировании и методах современной России можно долго спорить. «История», несомненно, является прошлым, и, по сути, должна играть вторичную роль в современных идеологических спорах, информационных войнах и политических конфликтах.

Однако во многом роль истории является не только узко инструментальной в рамках «гуманитарной сферы», но и фундаментальной, - с неясностью причинно-следственных связей между прошлым и настоящим. Именно история, а точнее — ее определенная интерпретация формирует мировоззренческие основания действий, т. е. сам стиль мышления современной российской политической элиты, но не только ее: и мировосприятие широких масс населения. Причем спускаемая сверху интерпретация истории воспринимается населением с ощущением комфорта, а не отторжения. Это означает, что именно такие, а не другие «исторические таблетки» массово востребованы в российском обществе. (К вопросу о том, насколько они востребованы за пределами России, мы обратимся ниже.)

 

Бесспорно,что основным инструментом поточной пропаганды, которая составляет неизбежную «идеологическую таблетку» в ежедневных новостях и влиянии на общественное мнение, являются поточные, сегодняшние события. Их характер концептуализирован, имеет четкую схему интерпретации, лексики и визуальной подачи события.

 

При определенном состоянии межгосударственных отношений России с соседями — будь это Украина, Беларусь или Эстония - это «качество» четко переносится в новостной поток. Действуют шаблонные оценки общей ситуации, политического процесса и экономики в данной стране (позитивные изменения или глубокий кризис), отдельных персоналий и политических движений (конструктивные и деструктивные, дружественные и враждебные). Соответственно, если известно, кто «хорошие парни», а кто - «плохие», то качество события (информационного повода) легко и автоматически интерпретируется как «позитивное изменение» или же «углубление кризиса». Если качество двусторонних отношений изменяется (улучшается или ухудшается), то включается соответственно измененная оценочная схема. Вполне очевидно, что сама РФ не может быть инициатором или причиной ухудшения отношений. Они могут портиться лишь в рамках адекватного вынужденного ответа на недружественные действия другой стороны. Какова же в этом сценарии обработки входящей информации роль истории?

 

Политические убеждения любого общества формируются не только в процессе участия в поточной политике или получения информации о ней, но и опираются на прошлый политический опыт. Общество состоит из разных поколений (молодежь, средний и старший возраста) и соответственно, политический опыт у каждого поколения разный. Ясно, что у старшего поколения большая часть своего опыта сформировалась в тот период, который для младшего уже очевидно является «историей», т. е. имеет абстрактный характер. Ее нельзя “проверить”, опираясь на свой опыт, и соответственно младшее поколение пользуется чужим «готовым продуктом», который производится государственной системой образования и медиасферой. К доступному мнению старшего поколения младшее может относиться скептически. Представления среднего поколения основываются опять-таки на стереотипах, данных системой образования и на опыт, который меньше чем у старшего поколения. Если у разных поколений стереотипы, впитанные в школе, совпадают или достаточно близки, это формирует консолидированную межпоколенческую интерпретацию истории.

 

Соответственно, если оценку прошлого существенно искажать вопреки фактам (например безосновательно чернить или обелять), то это может заметить лишь часть общества. Причем та его часть, которая не вся могла принимать участие в искажаемых событиях, и вообще изначально склонна определенное свое прошлое идеализировать. А если же речь идет о прошлом, свидетелей которого уже не осталось (например — до ХХ века), то искажение будет заметно лишь представителям профессионального исторического цеха.

 

Поэтому инвестиций в искажение (или формирование мнений) а России требует лишь история ХХ века, а все предыдущие периоды пребывают в «пространстве произвола» школьной истории и медиасферы. Если же школьная интепретация периода до 1900 г. существенно не отличалась для всех возрастных категорий, а современная медиасфера эту интерпретацию поддерживает, то эти общие оценки и стереотипы являются практически непреодолимыми как массовый социальный факт. Для заметного изменения такого «общего мнения» или «общественной оценки» необходимо как минимум 25-50 лет другой «исторической политики». Общественное сознание обладает огромной силой инерции, и на изменение системы ценностей общества (а «изменение истории» - это изменение системы ценностей) необходимо астрономическое количество не человеко-часов, а, если уж по аналогии выразиться - «миллионо-годов».

 

Большая часть, например, истории России, в частности такие ключевые явления, как происхождение русского народа, формирование и развитие государства, территории, оценка причин имперской экспансии, отношения с соседними народами, - достаточно близко интерпретировалась в «официальной истории» на протяжении 200 лет (это сколько поколений?). Поэтому, если эти оценки устраивают политическую элиту и отвечают задачам сегодняшнего дня, то фундаментальная часть общественного самосознания россиян не нуждается в дополнительных инвестициях со стороны власти, поскольку достаточно просто по инерции воспроизводить давно готовые стереотипы. Вопрос в том, аналогична ли ситуация «с историей» в странах приоритетного российского политического влияния — Беларуси и Украине, коренное население которых еще 100 лет назад официально считалось частями русского народа?

 

Этот вопрос существенен, если ставится задачей расширение влияния России на постсоветском пространстве - вплоть до понижения уровня суверенности соседей в форме некой политико-экономической интеграции. Фактом является то, что более успешными интеграционными проектами были (есть) те, которые сочетали экономические интересы с цивилизационной близостью государств-участников. Последнее предполагает общую систему ценностей, для чего обычно достаточно религиозно-конфессиональной общности. Если брать пример России, Беларуси и Украины, то кроме фактора религиозной общности и этнической близости, значение имеет тот факт, что за последние 200 лет время их отдельного государственного существования1 (т. е. отдельных «исторических политик», - если они формулировались), за исключением смутных времен 1917-1920 гг., насчитывает всего-лишь последние 24 года. Это огромный общий исторический опыт.

Средние и старшие возрастные категории объединяет общий политический опыт жизни в СССР. В Беларуси и Украине потребителями школьной «национальной истории», которая легитимирует (постулирует естественность и неслучайность) современную независимую государственность, стало лишь молодое поколение. Среднее и старшее поколение училось в советской школе по общим учебникам «Истории СССР с древнейших времен» со старшим и средним поколением россиян. Соответственно, большинство населения Украины и Беларуси изначально являются носителями общих с россиянами исторических стереотипов по периоду до 1900 г.

С этим, однако, диссонируют результаты украинского референдума 1 декабря 1991 г., когда за независимость высказалось 90% голосовавших, которые, что понятно, вообще не могли проходить другую историю, кроме советской, и которые не подвергались целенаправленной, мощной и безальтернативной медиакампании. До этого было лишь три года свободы слова относительно украинской «национальной проблематики» и всплеск общественной активности. При том сама идея «Украины» как чего-то самодостаточного, тем не менее, должна была опираться на представление о ее неслучайности, естественности, древности, - т. е. на ее «отдельную» историю. При том через 20 лет независимости, в 2014 г. часть украинского общества в Донбассе уже не поддержала независимость.

 

Т.е., на украинском примере мы видим ограниченность действия и вроде как объективной «непреодолимой исторической общности», и 20 лет работы «официальной истории Украины». Значит, имели место более сложные процессы и встречные информационные влияния, которые и обусловили перемещения «исторического фронта» России в сопредельных странах в начале 21 века. Ниже мы попробуем охарактеризовать основные «исторические меседжи», которые шли из России в Украину на протяжении 2000-2014 гг., пути их продвижения и причины относительного успеха/неудачи.

 

«Общая история». Истоки этой идеи очевидны, исходя из продолжительного общего исторического опыта пребывания в составе Российской империи и СССР. Сутью ее является постулирование «общей судьбы» восточнославянских народов на протяжении столетий, судьбы, которая не прерывается в 1991 г. Распад СССР в этом контексте является исторической ошибкой или же, словами В.Путина, «наибольшей геополитической катастрофой ХХ века». Несмотря на все противоречия советского периода, любые его негативы компенсируются общей Великой Победой над нацизмом в 1945 г., которая была бы невозможна, если бы СССР не было.

Ретроспектива этой идеи вглубь веков работала на тот постулат, что все свершения украинцев в прошлом могли состояться лишь при участии России, а без помощи России украинский народ переживал наиболее тягостные исторические периоды иноземного господства. В виду близости двух народов вхождение Украины в состав Росссийского государства отличалось от вхождений в состав других (Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, Австрии). Это не мог быть захват или оккупация, а лишь освобождение, воссоединение или спасение от чуждого иноземного господства. Аргументация, тональность и лексика этой концепции целиком соответствовали российской (до 1917) и советской исторической дидактике, - т. е. тому, что большая часть граждан Украины учила в школе, и несла значительный объем ностальгических ассоциаций для старшего поколения. Идея «общей истории» еще не несла в качестве составляющей тезис об «искусственности», «случайности» или «инспирированности» Украины. Это был римейк советской исторической концепции истории восточных славян, которая признавала существование (легитимность) Украины как страны и украинцев как отдельного народа.

 

Продвижение этой концепции публично озвучивалось в Украине в 2010-2011 гг. в связи с деятельностью министра образования Д.Табачника, однако реальных эффективных шагов им сделано не было: началась, но «зависла» коррекция учебников истории, учебник для вузов (даже на русском языке) был издан, но в вузы так и не попал (куда подевался?). Ротация школьных учебников — соответственно исправление учебников истории - без дополнительных инвестиций имеет цикл около пяти лет. Таких инвестиций не было.

 

По сути кроме раздражающих общественность цитат министра ничего конкретного сделано не было. Вопрос: это (смена официальной исторической политики) просто не получилось, или это было уже не нужно российскому заказчику уже с 2012 г. - пока остается риторическим.

 

В любом случае существенно продвинуть новое пророссийское понимание украинской истории можно было бы через медийное пространство, но в украинском коммерческом телевидении отсутствовал (да и теперь отсутствует) соответствующий гуманитарный сегмент вещания. История не стала топ-темой, интересной системе телевизионного рынка (в основном уже контролируемом российскими собственниками/совладельцами) 2010-2013 гг.

 

Поэтому «исторические споры», вместе с «новой концепцией» остались для использования лишь печатной периодикой различной ориентации. Ее влияние — существенно на определенные сегменты аудитории (старшее поколение), но не принципиально в масштабах страны.

 

Отрицание Голодомора и апология сталинской модернизации. Украинский взгляд на Голодомор 1932-1933 гг. как на геноцид украинского народа (как бы мы не определяли «украинский народ» на 1933 г.) резонно ставил вопрос о субъекте (инициаторе) геноцида. И если в Украине виновником считалось партийное руководство советского режима, как в Москве, так и в Харькове, - т. е. виновным оказывался советский тоталитарный режим, что «очерняло» ту эпоху, которая в России начинала реабилитироваться и глорифицироваться.

 

Поэтому в реакциях в России тезис о геноциде сразу на уровне общественной полемики привязывался к этническим оценкам: «геноцид русских по отношению к украинцам», что было явным передергиванием. Однако такой подход позволял приравнять сам тезис о геноциде к проявлениям политического национализма, а не историко-правовым оценкам морально-этического характера. Хотя при разработке в международном праве самого понятия «геноцид» в качестве прецедента-образца использовался не только Холокост, но и Голодомор.

 

Альтернативным тезисом выдвигалась констатация распространения неурожая и голода не только в Украине, но и в России (Кубань) и Казахстане. Однако это игнорировало очевидную в документах эпохи связь «хлебозаготовок» и «сворачивания украинизации», совпадение ареалов наибольшего голода с этническим ареалом украинцев, террористических действий властей по лишению любой пищи именно в Украине. Синхронный голод в Казахстане был тоже связан с политикой (попыткой «осадить» кочевников в русле местного варианта коллективизации).

 

Сама «жесткая позиция» Сталина по отношению к селу вообще оправдывалась необходимостью форсированной модернизации, которая усиливала военную мощь СССР в условиях враждебного окружения. Т.е. это были вынужденные, но неминуемые последствия трудного прогресса державы. А если бы этого не случилось, то опять же, не была бы достигнута Великая Победа.

 

В Украине такой подход воспринимался старшим поколением, но в относительно узком сегменте электората Компартии, поскольку преимущественно сельское происхождение старшего поколения (в Украине городское население превысило сельское лишь при Хрущеве) сделало Голодомор частью жизненной травмы как минимум родителей этого поколения.

 

Великая Победа и коллаборационизм, «братья» и «враги». Участие СССР в Антигитлеровской коалиции и победе над нацизмом считается в официальных кругах России полной исторической индульгенцией для сталинского режима и той эпохи. Поскольку нацизм был наибольшим злом ХХ века и осужден человечеством, то все победители нацизма становятся одинаково «безгрешными». При этом игнорируется факт сотрудничества, по сути союза СССР с нацистской Германией в 1939-1941 гг. и совместное участие двух тоталитарных режимов в развязывании Второй мировой войны (нападении на Польшу в сентябре 1939 г.). Исходя из той же логики, любые общественные движения и вооруженные организации Восточной Европы, которые не признавали власть СССР (например, Украинская Повстанческая Армия), автоматически считаются коллаборационистами, т. е. не принимается сама возможность непринятия одновременно и Сталина, и Гитлера.

 

Концепия Великой Победы также прошла за последнее время эволюцию от трактовки в рамках «общей судьбы» или «общих побед» до отрицания роли других народов, кроме русских, в победе на Восточном фронте. Украинцы становятся «народом-изменником», поскольку теперь упоминаются в основном в контексте «коллаборационизма» ОУН-УПА.

 

То есть, произошел дрейф от советской трактовки к русско-националистической — в 2012-2014 гг. Уместно заметить, что с 2012 г. подобный дрейф произошел по целому ряду «исторических пунктов», т. е. еще до Евромайдана украинцы были переведены в части публичной и медийной исторической риторики России из этнодружественной категории «братского народа» в негативную политическую категорию «фашисты-националисты-изменники».

 

В этом можно усматривать: 1) параллельное использование двух концепций — одной для «Русского мира» или носителей советского сознания за пределами России и другой «для внутреннего употребления»; 2) неявный отказ от реализации идеи «общей судьбы» в пользу возврата к российской имперской и конспирологической идеологии «искусственности» Украины/украинцев и их «инспирированности» внешними силами, враждебными России. В результате остаются только 1) русские, трактуемые как до 1917 г. - включая малороссов/южноруссов и 2) «украинцы»-враги.

Если протянуть логическую цепочку от этой смены исторических трактовок к публичному возникновению в 2014 г. фантома «Новороссии» (а могла появиться и «Малороссия», идея которой начала пропагандироваться в украинском сегменте интернета еще несколько лет назад), то можно предполагать, что сценарий интеграции» целостной Украины (что требовало некоторых политкорректных реверансов в адрес украинцев как таковых) в новое «евразийское пространство» приблизительно с 2012 г. дополнился параллельным сценарием расчленения или аннексии части Украины под предлогом восстановленной «русскости/российскости» части населения. Одновременное продвижение обоих (или большего числа) политических сценариев с соответстсвующими историческими обоснованиями является вполне естественным, т. к. позволяло комбинировать в зависимости от обстоятельств разный образ действий — что мы и наблюдали со стороны России в 2014 г. Такие разные клише имели свою восприимчивую аудиторию и в самой России, и в разных сегментах украинского общества.

 

Но если для россиян разница этих концепций не имеет существенного значения (воспринимающие в своих интересах не противоречат друг другу), то в Украине «советское украинское» сознание несовместимо с российским имперским, поскольку затрагивает идентичности, более фундаментальные, чем просто разница форматов интеграции с Россией. Советская национальная идентичность «учитывала» этот нюанс, что и проявлялось в советской национальной политике. Соответственно, за пределами Донбасса (Крым мы в этой схеме не рассматриваем) весной 2014 г. в южных и восточных областях Украины «прыжок» от «общего прошлого» к «просто России» не стал массово признанным, не стал социальным фактом, а так и остался проявлением активности маргинальных группировок.

 

Искусственность и инспирированность Украины/украинцев. Выше мы уже дали оценку этой концепции, как альтеративной / параллельной идее «общей судьбы». Сама такая идея не нова и коренится в идеологии черносотенного жвижения начала ХХ века. Тогдашний апогей популярности такого взгляда относится к первой мирово войне, когда Россия столкнулась с украинским движением не только в Надднепрянщине, но и в Галичине. Покольку в начале ХХ века москвофильское движение там стало изрядно отставать от украинофильского, это воспринималось в России исключительно как результат репрессивной и коварной политики австрийского государства. Украинское движение в Российской империи тоже вопринималось как «австрийская интрига» с целью расколоть единство русского народа. Социальные и культурные факторы не учитывались.

 

Конспирологическая концепция является наиболее примитивной из всех изложенных, поскольку полностью игнорирует широко известные и многочисленные исторические факты из истории Украины, и потому совершенно не нуждается в поддержке/аргументации со стороны профессиональных историков. Точнее — такая является откровенно излишней, поскольку может подорвать такую концепцию, основываясь даже на исключительно российских исторических исследованиях.

Однако распространение в последние два года в России именно такой версии для «истории Украины» является печальным симптомом ухода от хотя бы умеренно «вменяемых» негативных исторических интерпретаций Украины в сторону фронтально «однозначного» изложения времен первой мировой войны и эпохи империализма. С учетом того, что все «версии истории» озвучиваются в результате одобрения высшим руководством, последняя версия выглядит как иллюстрация его (еще в 2013 г. можно было бы сказать: потенциальной) готовности попытаться изменить политическую карту или систему международных отношений в Европе.

 

Однако, увы, далеко не всегда мы можем вовремя предсказывать исторические последствия определенной исторической политики.

 

Авторы: Кирилл Галушко, Евгений Магда

 

1Естественно, исключениями являются Галичина, Закарпатье и Буковина, которые не входили в Российскую империю и вошли в состав СССР лишь в 1939-1945 гг., но они не составляют большинство населения современной Украины.

22.02.2015 00:20:00